Марк Прудкин рассказывал "...после читки "Белой гвардии" мы с Колей Хмелевым подошли к Булгакову и сказали, что мечтаем сыграть в его пьесе. На что Булгаков нервно ответил:"Сие от меня не зависит".
Ситуация из "Театрального романа" с проблемой распределения ролей имела место и в реальности - Станиславский обязан был думать не только о молодежи, но и "стариках", которые прожили с ним жизнь в театре. Однако из постановки пришлось убрать даже великого Качалова, который предполагался на роль гетмана, ибо, придя на одну репитицию, "старик" понял, что этот спектакль не для него. Спектакль был отдан молодежи. Это был их шанс, их судьба, их звездный час.
Николай Хмелев
Нижегородец из семьи рабочего, занимаясь во Второй стадии МХАТа, он одновременно учился на историко-филологическом факультете Московского университета. Был принят в труппу в 1924 году.
Актеру было 25 лет, на пять лет меньше, чем его персонажу. Эта работа не только открыла масштаб хмелевского дарования, но и человечески пересоздала его. В мучительных поисках "зерна" турбинского характера, он однажды пришел на репетицию и все заметили в нем поразительную перемену, начиная с костюма, и в каждом движении, и в том, как он здоровался, как говорил и слушал, как держался, поворачивался. Это стало поводом для насмешек, но Хмелев мужественно держался своей новой манеры. Он сохранил её потом и в жизни, а прежний суетливый, несколько надоедливый, угловатый "вахлачок" Хмелев совершенно исчез. Эта сосредоточенность и полнейшая погруженность в мысли образа дала ту одухотворенность и обаяние, благодаря которым он так западал в душу зрителей.
В музее МХАТ сохранилось несколько листочков с записями Н.Хмелева, которые приоткрывают внутреннее состояние молчаливого и подтянутого, как струна, кадрового русского офицера, отделенного даже от своих домашних какой-то непроницаемой завесой.
Внутренняя сила верующего человека метила Турбина особым знаком, приковывала к нему общее внимание, поднимала над окружением, обеспокоенным тем, что происходит в текущую минуту. Турбин - Хмелев вглядывался в даль, в метель за окном, пророчил встречу с иной, гораздо более грозной исторической силой и в победу не верил. "В этом наигранном и непрочном покое и горящих мрачным огнем глазах, окруженных траурными тенями, была скрыта тревога, с трудом подавляемое смятение, тоска приговоренного" - напишет через двадцать лет В. Виленкин.
В подробной анкете об искусстве театра, которую Хмелев заполнял в 1929 году, он укажет ещё несколько моментов, важных для понимания булгаковского героя. "Для "Дней Турбиных" я очень много читал Достоевского и Чехова, и то, и другое, вместе взятое, стало булгаковским". Рядом с этим признанием, объясняющим связанность турбинской внутренней жизни с более широкой темой русского культурного сознания, идет вторая существенная характеристика: "В Алексее Турбине уже есть это общечеловеческое". Позже именно этот "общечеловеческий" план героя вызвал острое раздражение левой критики. Но об этом позже.
Литература: А. Смелянский. "Михаил Булгаков в Художественном театре"