Ещё в начале 1929 года Сталин категорически и остроумно высказался в защиту любимой пьесы в ответ на претензии Билль-Белоцерковского со товарищи, яростно настаивавшего на её запрете. Но уже летом того же года в Драмсоюзе Булгакову был выдана справка:
"Справка
Дана члену Драмсоюза М.А. Булгакову для представления Фининспекции в том, что его пьесы 1. "Дни Турбиных", 2. "Зойкина квартира", 3. "Багровый остров", 4. "Бег" запрещены к публичному исполнению (см. Репертуарный указатель Главного Комитета по контролю за репертуаром за 1929 г., стр. 27).
Член Правления Потехин.
Управляющий делами Шульц."
Почему же Сталин пошел на попятный и допустил запрет любимой пьесы, вслед за которой автоматически посыпались и остальные постановки драматурга? На этот вопрос ответит стенограмма состоявшейся 12 февраля 1929 года в рамках Недели украинской литературы встречи генерального секретаря ВКП(б) с группой украинских писателей. Из этого документа следует, то представители украинских литераторов обвиняли "Дни Турбиных" в шовинизме: "Наш крупнейший театр продолжает ставить пьесу, извращающую украинское революционное движение и оскорбляющую украинцев. И руководитель театра и НКПрос РСФСР не чувствуют, какой вред наносят этим взаимоотношениям с Украиной".
Именно эта беседа, во время которой на Булгакова нападали уже не столько с классовой, сколько с национальной кочки, и стала основной причиной запрета пьесы. И именно здесь следует искать ключ к ответу на вопрос, в образе кого зашифровал Сталина автор "Мастера и Маргариты" - нет, не Воланда, а Пилата, сдавшего Иешуа синедриону. Так же и Сталин не захотел из-за Булгакова и его пьесы обострять национальный вопрос и сдал писателя. И получилось так, что украинские товарищи за несколько часов добились того, чего не смогли добиться за несколько лет их великорусские собратья.
Вслед за запретом Турбиных остальные театры трусливенько поспешили избавиться от других пьес теперь уже опального автора. Ни одной строчки его больше не печатали, на работу не брали.
Впереди ждали травля, нищета и полная безысходность.
В этой ситуации он решается на отчаянный шаг, в случае неудачи которого он твердо решил застрелиться. Булгаков пишет письмо Правительству. Адресатами были: Сталин, Молотов, Каганович, Калинин, Ягода, Бубнов и Ф. Кон. Письмо датировано 28 марта, отправлено 31 марта 1930 г.
"Созревшее во мне желание прекратить мои писательские мучения заставляет меня обратиться к Правительству СССР с письмом правдивым." Булгаков анализирует свою творческую деятельность в целом ("упорное изображение русской интеллигенции как лучшего слоя в нашей стране"), отзывы о его работах, из которых было "3 похвальных, а 298 враждебных", отчаяние сложившейся ситуации ("мое имя сделано настолько одиозным, что предложения работы с моей стороны встретили испуг") и невозможность работать в СССР. В связи со всем выше перечисленным писатель просит правительство приказать ему в срочном порядке покинуть пределы СССР в сопровождении жены Л.Е. Белозерской.
Хотя друг Булгакова, автор всемирно известной антиутопии "Мы" Евгений Замятин раскритиковал то, как составлено было это обращение (его собственная просьба о выезде из СССР 1931 года была удовлетворена), письмо Булгакова так же достигло своей цели, им занялись.
К слову, письмо ещё интересно тем, что в нем впервые упоминается будущий главный роман Булгакова, да и всей советской литературы - "Мастер и Маргарита": "И лично я, своими руками бросил в печку черновик романа о дьяволе...".
В то время когда он готовился к самоубийству его опередил другой советский литератор - 14 апреля, когда обращение Булгакова было уже в руках Сталина, застрелился Владимир Маяковский. 17 апреля Булгаков присутствовал на похоронах, а 18 апреля ему позвонил Сталин.
Воспоминание об этом звонке сохранилось в двух источниках - от Белозерской, которая была непосредственным свидетелем, и от Елены Сергеевны, которой писатель рассказал об этом вечером того же дня.
Он прилег как всегда после обеда спать, но тут же раздался звонок. Жена подозвала его, сказав, что это из ЦК. М.А. не поверил, думая, что это розыгрыш, но услышал:
- Михаил Афанасьевич Булгаков?
- Да, да.
- Сейчас с вами товарищ Сталин будет говорить.
- Что? Сталин?
И тут же услышал голос с явным грузинским акцентом.
- Да, с вами Сталин говорит, здравствуйте, Михаил Афанасьевич.
- Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.
- Мы ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь... А может быть правда - вас пустить за границу? Что - мы вам очень надоели?
Понятно, что на такой вопрос, поставленный в такой коварной форме, никак нельзя было ответить "да" (надоели).
Поэтому Булгаков ответил "правильно":
- Я очень много думал в последнее время - может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может.
- Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В Художественном театре?
- Да, я хотел бы. Но я говорил об этом, и мне отказали.
- А вы подайте заявление туда. Мне кажется, что они согласятся. Нам бы нужно встретиться, поговорить... А теперь желаю вам всего хорошего.
На следующий день после разговора М.А. пошел во МХАТ и там его встретили с распростертыми объятиями.