Глава 10.

Комментарии: 0Александрия

Изгнанный из Александрии ересиарх и не думал смиряться с приговором собора. Прежде всего, в поисках убежища и поддержки, он направил стопы на родину своей учености, в Антиохийские пределы – именно там пребывало наибольшее число его сторонников.

Однако не достигнув Антиохии, нашел нежданный приют в Кесарии Палестинской, где был ласково встречен владыкой Евсевием. Признанный и достославный ученый муж, историк Церкви и увлеченный оригенист, владыка Кесарийский увидел в Арии нового Оригена, некогда также, за свое инакомыслие и философские устремления, изгнанного из родной Александрии. А потому он весьма сочувственно отнесся к бедам александрийского пресвитера, пригласив остаться под своим кровом. Сам же обратился к Александрийскому владыке, вступаясь за опального священника и его последователей-ариан:

«Твои писания обвиняют их, будто они говорят, что Сын был создан наравне с прочими тварями, – обратился Евсевий к Александру. – И ещё ты обвиняешь их за то, что они говорят истинный родил не истинного. Удивительно будет для меня, если кто может сказать иначе. Ведь если один только Истинный, ясно, что из Него произошло все, что существует после Него. Если же не один Он есть истинный, но и Сын был истинным, каким же образом Истинный родил уже Истинного? Ведь таким образом было бы два Истинных!»

Арий же, руководимый Евсевием, из Кесарии обратился к столичному владыке – Евсевию Никомидийскому.

«Не я один, но и брат твой Евсевий в Кесарии, равно и многие другие сирийские и палестинские, за исключением нескольких отступников-еретиков, учат тому же, что и я, а значит равно со мной подвергнуты анафеме на александрийском соборе», - писал он, жалуясь на своего епископа, и выражая в письме то, что, и действительно, чувствовали многие, давно поддерживавшие его учение, восточные владыки.

Близкий ко двору, придворный епископ Евсевий Никомидийский, энергичный, властолюбивый и честолюбивый, поспешил принять живейшее участие в судьбе своего школьного товарища, солукианиста Ария, пригласив его к себе в Никомидию. Убеждения Ария были близки и ему, а кроме того, взять под покровительство ариан и добиться для отлученных обратного принятия в общение, означало, путем принижения Александрийского епископа, доказать фактическое первенство на Востоке Никомидийской кафедры, вопреки традиционному первенству кафедры Александрийской.

«Ты мыслишь вполне верно, - писал он изгнаннику в ответном послании, успокаивая и ободряя его, - молись, чтобы и другие мыслили так же. Прекрасно мудрствуя, желай, чтобы все так мудрствовали, потому что всякому ясно, что сотворенного не было, пока оно не приведено в бытие; приведенное же в бытие имеет начало».

И закипела работа. Следовало прежде всего собрать наибольшее количество сторонников, и Арий, осев в Никомидии, принялся слать весточки во все стороны империи – это были послания с изложением его учения и жалобами на несправедливость владыки Александра. И получая благоприятные для себя ответы, повсеместно распространял уже их. Его последователи лично ходили по епархиям, убеждая многих в истинности арианского учения.

В оживший александрийский порт, вместе с прибывавшими судами, в Александрию устремились гневные и вопрошающие послания от восточных священников, понукаемых к содействию энергичным Никомидийским владыкой:

«Зачем ты порицаешь Ария с его единомышленниками за то, что они говорят: Сын Божий создан из ничего, как тварь, и есть одно из творений в ряду всех прочих? Если совокупность всех сотворенных существ уподобляется (в притче) стаду овец, одно из них есть и Сын» - обращался к Александру Афанасий Аназарбский.

«Не порицай последователей Ария за то, что они говорят: было, когда не было Сына Божия, - вторил ему в своем пространном послании епископ Лаодикийский, бывший александрийский пресвитер, также некогда отлученный Александром, - ведь и Исаия был сыном Амоса, и Амос был раньше рождения Исаии, Исаия же раньше не существовал, а потом уже стал существовать.»

«...Пребывая в паломничестве на святой земле, после имею намерение направиться в Александрию. Не буду скрывать, что цель моя не только в том, чтобы вновь повидать ваш величественный, славный красотой и ученостью город. Имею дерзновение также исполнить богоугодную миссию блаженной миротворицы, надеясь Божьей милостью смягчить твой, преподобный отче, гнев и уговорить тебя, проявив присущую тебе милость, вновь принять в церковное общение изгнанного тобой пресвитера Ария. Ни я, ни мой священный брат Константин, ни кто-либо ещё из священного двора, из тех почитателей вашего благочестия, кто весьма огорчен и уязвлен распрей, не можем понять, в чем вина этого честного пресвитера. За какие проступки велел ты извергнуть его из Церкви Христовой? Разве лихоимец он? Блудник? Злоречивый хищник или идолослужитель? ...» - письмо Констанции было преисполнено праведного негодования и решимости. Афанасий смолк, глянув на внимавшего ему епископа. Владыка, умиротворенно погруженный в свои думы, неторопливо перебирал четки. Несмотря на все давление на него почитателей и учеников Ария, все неприятные последствия александрийского собора и неизвестность будущего, он оставался неприступным для всяческой суетливости, степенным и величественным, достойным наместником апостола Марка, каким все привыкли его видеть.

- Что ж, милости просим, - кротко кивнул преподобный отец.

Александр мог позволить себе оставаться невозмутимым и кротким. На его стороне были и первый советник императора Осий Кордубский, и епископ Римский Сильвестр, и Александр Византийский, и большинство других западных и восточных владык. Отправив по епархиям специально составленный кодекс для сбора подписей единомышленников, он собрал их вполне достаточное количество, чтобы уверовать в свою победу.

«Так мы учим, так проповедуем, таковы апостольские догматы, за которые мы готовы умереть, нисколько не обращая внимание на тех, которые вынуждают нас отказываться от них, хотя бы принуждение и сопровождалось пыткой» - с чувством писал александрийский владыка своему стороннику Александру Византийскому.

Арий, если и не мог похвастаться большим числом сторонников, зато в их рядах значились люди большей частью весьма значительные и почтенные, высоко образованные и занимавшие видное положение в Церкви.

На осуждение, произнесенное собором, решено было ответить собором же, который и был собран, стараниями Никомидийского епископа, в Вифинии – области, к которой принадлежала Никомидия. Сюда съехались все единомышленники Ария и его последователи. Сам же отец Евсевий председательствовал на нем. Собор признал за арианами право не подчиняться постановлению александрийского собора и возвращал их в Церковь.

Ко всем епископам были разосланы послания, в которых собор требовал, чтобы ариан повсюду принимали в общение и ходатайствовали о том перед Александром.

Было составлено и отправлено миролюбивое письмо и к Александрийскому владыке. Ариане извещали его о решении собора и ещё раз излагали свою веру: «Бог один безначален, а потому Сын, рожденный прежде всех веков, не существовал прежде рождения, а потому не вечен и не совечен Отцу, как говорят некоторые, вводя два начала» - вновь утверждал свои догмат Арий, при этом находя возможным надеяться на примирение и принятие в общение.

Афанасий узнал о решении арианского собора от бавкалейского диакона.

Вопреки чаяниям, что анафема и изгнание ересиарха принесут в город мир и покой, беспорядки в христианской Александрии только усилились.

Ариане наотрез отказались принимать нового пресвитера. Игнорируя его, они собирались отдельно, руководимые диаконом, и продолжали исповедовать ересь своего духовного отца. Что ни день, они устраивали бурные возмущения на соборной площади в Неаполисе, где требовали возвращения своего пресвитера и во всеуслышание подвергали Александра грубым насмешкам и ругани. И хотя стражники, по приказу префекта, прогоняли нарушителей городского порядка, но на следующий день ариане снова были в Неаполисе. Они вступали в перепалки и склоки с александровцами на рынках и площадях, приставали к торговками с непотребными насмешками, язвительно интересуясь об истинности их сыновей, не существовавших прежде своего рождения. Они подговорили неких женщин, которые повсюду обвиняли Александра в самых позорных преступлениях, и одолевали почтеннейшего Камилла своими жалобами, непристойными подробностями и требованиями устроить александрийскому владыке публичное судилище. Они совершили бы ещё большее злодеяние, как все отступники, ведомые диаволом, если бы им не помешали бравые вигилы. Арестованные ночью неподалеку от Неаполиса ариане сознались, что собирались поджечь христианскую общину. От наказания за преступные намерения их спасло только заступничество Афанасия. Однако командир вигилов строжайше пригрозил злоумышленникам, что при повторной попытке никто и ничто уже не спасет их от кандалов и каменоломни.

Именно после этого случая Афанасий имел обстоятельный разговор с бавкалейским диаконом, посчитавшим правильным поблагодарить Афанасия и просить прощения за поведение некоторых не в меру агрессивных членов его общины. Он заверил, что непременно накажет злодеев, и попутно сообщил о решении собора в Вифинии, дав прочесть письмо от Ария. Действительно, ариане с тех пор попритихли, но решение собора придало им убежденности и уверенности в своих силах. Они со дня на день ожидали возвращения своего мятежного пресвитера.

Ни Афанасий, ни сам александрийский владыка не предполагали призывать на помощь языческую власть, чтоб усмирить взбунтовавшихся еретиков. Но козни мятежников обернулись против них же - своими злодеяниями они добились того, что, в разборки между христианами пришлось вмешаться новоназначенному командиру вигилов.

Поскольку возблагодарить Бога христиан не представлялось возможным – христиане не пускали язычников в свои храмы, - то Валерий не преминул отблагодарить таким образом Его жреца, ибо неблагодарность не относилась к числу его недостатков. Не позабыл Галл и наведаться в храм Исиды с богатыми дарами, прихватив с собой кувшин доброго вина и лучшее масло, возжечь на алтаре великой богини дорогие благовония из мирры и корицы, и передать жрецам нескольких довольно упитанных гусаков, купленных на рынке.

Хвала богам, жизнь стала налаживаться! И чем больше богов будут к нему благосклонны, тем более гладкой и широкой дорогой ляжет его жизненный путь.

Он прикупил себе дом неподалеку от набережных, приглянувшийся ему не столько своим видом, сколько удобством расположения. Завел слугу, чтобы самому не приходилось больше беспокоиться о чистоте одежды и жилища, а равно и о приготовлении обеда, так как свободного от службы времени оставалось теперь ещё меньше, чем прежде, когда он был простым солдатом. Спал он лишь несколько часов перед службой. Затем обедал, облачался в свое новое, командирское обмундирование, не забывая про наградное ожерелье и другие знаки отличия, и отправлялся на службу, охранять доверенный ему покой ночного города.

Вигилы – его бывшие товарищи, ставшие теперь его подчиненными, в большинстве приняли его лидерство как должное. Валерий Галл – лучший александрийский колесничий и любимый сын победы, на которого смотрели как на полубога. Уж скорее безвестное полунищенское существование героя воспринималось как несуразное и временное состояние, а его новый успех, напротив, был заслужен и ожидаем. Особенно после подвигов на военном поприще, ведь подвиги - непременный этап в биографии любого героя, начиная с Геракла.

Среди воинов постарше находились и те, кто отнеслись к назначению Галла скептически. Они не спешили превозносить его, сдержанно ожидая какими будут первые шаги Валерия на новом поприще – чтобы либо безоговорочно признать за ним звание своего командира, либо удостовериться, что командир он негодный и уже окончательно утвердиться в презрении к его молодым годам и в неуважении к его приказам. Очень скоро, однако, Галлу удалось расположить к себе даже самых упорных и сомневающихся в его правах на лидерство скептиков. Во исполнение предписания наместника об усилении ночной охраны, ему пришлось увеличить количество часов дежурства каждого стражника, но одновременно он сумел провести приказ о значительной прибавке жалования для вигилов, чем окончательно завоевал у них авторитет.

К префекту же он ходил как к себе домой, доводя советника до зубовного скрежета. А однажды, вскоре после своего назначения, даже был удостоен приглашением на обед, вместе со своей невестой. Привести невесту во дворец Адриана, по понятным причинам, не представлялось возможным, но Валерий, не смущаясь выражением недовольства по этому поводу префекта, объяснил отсутствие Лидии обычным женским недомоганием. Встречу же с бывшей возлюбленной, Валерий выдержал с достоинством. Она была все так же красива, но как будто потускнела и не вызывала больше в нем того умопомрачающего жара страсти, что прежде.

Освоившись в качестве командира, он занялся насущными вопросами – прежде всего, ему предстояло оправдать доверие префекта, прекратив убийства в городе и вернув в Александрию прежнюю спокойную жизнь.

Сколько ни обдумывал он обстоятельства убийства Аттала, Марцелла и Кассия, а также покушение на императорского советника, все направления его мысли неизбежно вели к одному человеку. Отбросив другие версии, теперь он даже не сомневался, что именно Фест затеял эти кровавые игрища, с некой, одному этому негодяю ведомой, целью. Лишь убийство Сабина выделялось из общего строя, но, наверняка, и здесь не обошлось без него.

Затеяв встретиться с начальником секретной службы под вполне правомерным предлогом скоординировать действия подразделений, он вскоре убедился, что это довольно затруднительное для осуществления предприятие. Словно настоящий демон, Фест был и вездесущ, и одновременно неуловим. У родных пенатов застать его было невозможно. Семьи у него, похоже, не было. Друзей? Его друзей Галл прекрасно знал и даже пытался завязать общение с командиром секретной службы через советника, явившись в тот самый дом, который так спешно покинул в последний свой визит. Планк даже принял его, но смотрел с надменным недоумением, а говорил так, словно каждое его слово было на вес золота, – суть недолгой беседы сводилась к тому, что советник ничем не мог, а главное не хотел ему помогать. Казначей оказался разговорчивее, но узнал от него Галл не больше, чем от советника.

Отчаявшись, Галл поручил нескольким самым толковым из своих починенных выследить и доставить к нему одного из фестовских шпионов, которыми всегда был наводнен город. Это был открытый вызов, но на то и был расчет. И хотя ребята не сплоховали, в точности и довольно быстро - не прошло и недели, выполнив поручение командира, но затея не принесла толку, кроме того, что шпион покончил с собой, повесившись с помощью припасенной им обрезанной бечевки на одном из крючьев в каморке дознания - как видно, действуя по инструкции этого белозубого улыбчивого демона – своего командира.

Ну что ж, так или иначе, Галл решил сделать все возможное, чтобы помешать Фесту осуществить очередное злодеяние и отступать не собирался. И поскольку Фест использовал в качестве наемных палачей именно обитателей Ракотиса, включая того же Саратия, то охрана этого района велась особенно усиленно, каждая улочка, каждый проулок находился под строгим надзором. И даже мышь не могла прошмыгнуть из Ракотиса ночью без ведома Галла.

Пускай теперь попытаются что-нибудь предпринять под его зорким оком! Только навряд ли у негодяев что-то срастется. Во всяком случае во время ночной стражи.

***

Казначейство считалось частью резиденции наместника и находилось буквально в нескольких шагах от дворца в обширной пристройке. Охранялось самым тщательным образом. Мало того, что и внутри и снаружи здесь на каждую сажень приходилось по стражнику, в портике у входа в помещения восседал писец, вносивший имена, титулы, статусы и другие данные посетителей в свиток посещений. При том, число посещений было строго регламентировано, и расчеты с горожанами проводились в специально отведенные для этого часы приема. В остальное время вход в казначейство был открыт только для дома префекта и дворцовых служащих – этих впускали строго по предъявляемым ими пропускам за подписью самого префекта или дворцового распорядителя, несмотря на то, что каждого из них здесь отлично знали в лицо.

Высокая, статная, горделивая красавица в драгоценном убранстве, блистающем золотом на жемчужно-пепельных, искусно уложенных волосах и на платье из тончайших благоухающих пурпурных тканей, легкой непринужденной поступью богини прошла внутрь казначейства без каких-либо помех, милостиво кивнув писцу у входа, одарив его легкой улыбкой - и тот, счастливо зардевшись от оказанной ему чести, поспешил внести имя столь высокой, во всех смыслах, посетительницы в учетный свиток. Красавицу сопровождала стайка служанок со знаками принадлежности дому наместника на их, едва прикрывающих женские прелести, одеждах.

Завидев сиявшую от собственного величия и золотых украшений юную особу, служащий казначейства поспешил предупредить о посетительнице свое начальство, а когда она приблизилась учтиво отворил перед ней дверь.

- Ждите здесь, - надменно кивнула красавица своим рабыням, взяв из рук у одной из них тонкой резьбы продолговатый ларец-футляр для свитков.

Казначей, услыхав о высокой гостье, был неприятно удивлен этому визиту: что она забыла здесь? Не иначе хваткая бабенка затеяла свою игру, которая лично ему, Ганнону, не могла принести ничего, кроме неприятностей по службе.

- Приветствую тебя, о сиятельная супруга Аттала! – помня об этикете, вежливо исполнил он низкий поклон при её появлении. – Да здравствует во век сиятельный Аттал и да процветает его дом!

Самым обходительным образом казначей предложил гостье расположиться в кресле, составлявшим часть богатой обстановки его приемной.

- Благодарю тебя за столь сердечный прием, о почтеннейший, - с достоинством отвечала Лидия, изящно устроившись на краешке кресла и положив на колени загадочный ларец, неизменно привлекавший взгляд казначея на протяжении всего дальнейшего разговора. - Но твой слуга сперва ошибся сам, а после вверг в заблуждение и своего господина. Я вовсе не Сабина, супруга наместника Александрии, сиятельного Аттала, а её сестра, Лидия, невеста командира вигилов Валерия Галла. Однако в этой ошибке ничего нет удивительного, и винить тут некого. Разве что нашу матушку, разродившуюся шестнадцать лет назад близнецами. Признаюсь тебе, почтеннейший, что за шестнадцать лет мы с Сабиной уже успели привыкнуть к тому, что нас все вечно путают. Просто приходится сразу объясняться, кто есть кто, во избежание глупых недоразумений.

- А, христианка… - небрежно бросил казначей, с плохо скрытым презрением.

- Что? – удивленно переспросила девушка. - Почтеннейший, разве ты против христиан?

- Разумеется нет, - буркнул Ганнон, спохватившись и сменив тон.

- Что ж, это радует. Значит мы можем с тобой беседовать совершенно доверительно и открыто.

«О чем, глупая курица?!» - с раздражением подумал Ганнон, но лишь молча кивнул в ответ, в знак внимания к её словам.

- Итак, начну по порядку. Как я уже сказала, я являюсь законной невестой командира вигилов Валерия Галла, - степенно заговорил Лидия, с удовольствием прислушиваясь к собственному голосу. – Я долго не могла выбрать себе жениха, хотя претендентов было хоть дорогу мости, и отец то и дело приговаривал, что неплохо бы мне уже определиться. Но среди молодых и не очень мужчин так трудно было выбрать то, что надо. Мало того, что все они как один были уродами, так ещё и тупы до крайности. А если и попадался среди них вдруг красавчик и умник, так оказывался самовлюблен и капризен хуже нарцисса, - она вздохнула, ища сочувствия.

- Угу, - мрачно поддакнул Ганнон, размышляя, уж не насмехаться ли над ним явилась сюда эта христианская овца, но все говорило за то, что девушка действительно была редкостной дурой.

«Дуракам везет» - со злорадством подумалось ему.

- Впрочем, за мою избирательность и терпение я была награждена встречей с моим ангелом. О, как добр ко мне Господь! – подумала я тогда. – Ведь Валерий и красив, и умен, и добр – вот лучший муж для меня! Но одно было плохо, родители никогда не позволили бы мне бракосочетаться с ним, ведь тогда он ещё не летал так высоко, хотя и стяжал уже славу лучшего колесничего, а как посмотреть со стороны моих родителей, так и вовсе был пустым местом. Они были так несправедливы к нему! Пришлось нам сговориться тайно. Это так тяжело: скрывать свои чувства, встречаться украдкой, чтобы просто перемолвиться словом… - Лидия вновь жалобно вздохнула. – Но как ты, наверное, слышал, почтеннейший, мои родители покинули меня, отойдя в мир иной. Это было так страшно, признаться. Жизнь будто остановилась. Если ты никогда не терял близких дорогих для тебя людей, почтеннейший, тебе не понять, насколько ты в этот миг ненавидишь всех тех, кто виновен в их скоропостижной смерти. Господь велит прощать врагов, но мы так далеки от совершенства... - Лидия смолкла на мгновение. - Однако нет худа без добра – мы с Валерием смогли открыто объявить о своей любви и своих планах на наше совместное будущее.

Сколько ни вглядывался внимательнейшим и самым пристальным образом Ганнон - ни в выражении лица рассказчицы, ни в её широко распахнутых бирюзовых глазах он не заметил и тени тех сильных чувств, о которых она вела речь, и вообще выражения хоть какого-то мыслительного или эмоционального движения. О чем бы ни говорила, о чем бы ни вздыхала или о чем бы ни молчала Лидия, её лицо оставалось абсолютно безмятежным, а взгляд невинно пустым.

«Она понятия не имеет, о чем говорит» - подумал казначей.

- Так что же привело тебя в казначейство, почтеннейшая, - перебил он её поток бессмысленной болтовни, - прости, но время не ждет.

- Если ты стеснен во времени, почтеннейший, то можешь даже не беспокоиться на этот счет, ибо я не задержу тебя долго. Дело мое не слишком замысловато, хотя и требует некоторой секретности до поры. К чему я заговорила про жениха? Так дело в том, что мы с ним поссорились. И все из-за моего приданого. Ведь дом, что остался мне от родителей, был записан префектом в мое приданое. Так вот, я хотела продать его, чтобы передать деньги своей общине, а вот Валерий, наперекор мне, запретил это делать. Из-за этого проклятого дома мы с моим ненаглядным Валерием не разговариваем с самых ид, - впервые с начала повествования в лице девушки произошли некоторые изменения – её глаза наполнились слезами.

«Так вот почему он явился без невесты на обед к префекту» - сообразил Ганнон. Это обстоятельство долго служило поводом для злословия среди придворных чиновников. Будет что порассказать, после.

- И что же ты решила? – вернул её к изложению сути дела Ганнон. С ним тоже произошла некоторая метаморфоза – в лице появился хищный прищур опытного дельца, глаза засветились огоньком заинтересованности. За исключением некоторых, пока не разъясненных деталей, он уже понял, за чем дело стало и даже приблизительно подсчитал барыши.

- Я хочу отделаться от этого ненавистного мне дома, и, если ты мне поможешь в этом деле, то часть денег я, как и собиралась, передам своей общине, а часть отойдет в казну.

- О чем речь, с радостью помогу тебе, почтеннейшая! Мы с твоим отцом были в прекрасных отношениях, отчего же мне не помочь дочери такого замечательного человека решить её финансовые дела. Ты очень умна и правильно сделала, что обратилась ко мне. В городе полно жуликов, кто кроме меня поможет тебе произвести все наилучшим образом!

- Благодарю, почтеннейший, что согласился мне помочь, - дева благодарно улыбнулась.

- Скажи, Лидия, а это зачем ты сюда принесла? – он кивнул на ларец.

- Ах, да, - спохватилась рассеянная девица, - я подумала, что может быть, это тебя тоже заинтересует, почтеннейший. Я нашла этот документ в тайнике родительского дома. Там ещё много этого добра, даже не знаю, что с ними делать.

Она извлекла из футляра свиток и протянула казначею, заставив его подойти к себе. Это было долговое обязательство одного из богатых и известных горожан на довольно кругленькую сумму.

- Не знаешь, что делать? – бросил, просматривая документ, казначей. – Ты можешь запустить его в дело, ну а если тебе не досуг мараться судебными издержками, болтовней с судейскими остолопами и ругаться с ответчиком, то я могу выкупить их у тебя. Говоришь, у тебя много таких?

- Можешь сам посмотреть, почтеннейший, если пожелаешь. Как я сказала, они лежат в тайнике дома моих умерших родителей.

- Когда?

- Когда пожелаешь, хоть сегодня приходи, но, само собой, один и лучше под вечер.

- Почему так поздно?

- Мой ангел вечером на службе, а значит точно не явится и не помешает делу. А кроме того, до самого вечера я пробуду в общине, у нас сегодня агапа. А она всегда заканчивается незадолго до заката. Впрочем, приходи тогда, когда сам пожелаешь, почтеннейший. Я прикажу своему доверенному человеку впустить тебя в дом и открыть для тебя тайник, где ты без помех сможешь все посмотреть. А когда я вернусь – обговорим сделку... И я забуду все эти свитки как страшный сон! - внезапно изменившимся тоном, не скрывая досады, подытожила Лидия - похоже, мысли о финансовых расчетах, долговых обязательствах и приданом действительно весьма тяготили эту девушку.

Покинув казенный дом и обогнув его угол, девушки направились не в сторону дворца, а ровно в противоположную ему сторону, спеша свернуть с дворцовой площади в ближайший переулок. Там, оказавшись вдали зорких глаз стражников, они с радостью отделались от пурпурных лент на одежде, а поджидавшая их Ноа накинула на Лидию полотняное покрывало, в которое та поспешила закутаться, не забыв прикрыть им искусно сооруженную и украшенную нянюшкой прическу.

Затем маленький отряд разделился.

Бывшие рабыни с веселым щебетом устремились домой. Став вольноотпущенницами, они, не без помощи новых друзей Лидии, обзавелись жильем на втором этаже одного из наемных домов Брухийона (на первом размещалась лавка, где хозяин дома торговал сирийскими тканями), а работой - в ремесленных мастерских и в садах христианской общины. Эта новая жизнь их вполне устраивала, а будущее представлялось в самых радужных оттенках.

Ноа последовала за Лидией в сторону городских ворот, размышляя о том, что вот она никогда не надеялась и не помышляла стать вольной, и тем более никогда не пожалела бы себе свободы такой жестокой ценой, и что намного лучше ей жилось рабыней у таких добрых господ, какими были опочившие Агапий с Корнелией, чем теперь, на вольных, но горьких хлебах, отравленных тревогой за свое будущее, а что ещё хуже - за будущее осиротевших хозяйских девочек, которые ей были словно собственные дети. Что творит Лидия? Зачем ей выдавать себя за сестру и в таком виде являться в казначейство? Чем все это обернется для обеих сестер? Всё это изрядно огорчало и тревожило женщину, а Лидия ничего не объясняла ей и не спешила её успокоить.

Оставьте комментарий!


Комментарий будет опубликован после проверки

     

  

(обязательно)