Глава 9.

Комментарии: 0Александрия

Следствие завершилось, убийца был пойман, невиновные отпущены. В силу особых обстоятельств суд был скорым и закрытым, а приговор жестоким и не подлежащим обжалованию.

Для общинников объявление имени преступника и дня его казни стало ударом. Целыми днями не смолкали речи о том, как же случилось, что среди оглашенных их общины затесался настоящий разбойник. Что касается Афанасия, то он был уверен, что эти толки пустые, и что юноша не из тех, кто способен убить человека, а суд попросту введен в заблуждение чьим-то злым умыслом. Но молодежь, из приятелей приговоренного к казни, хмуро и упрямо отмалчивалась, свидания с ним были запрещены, а епископы, обладавшие достаточным влиянием, чтобы вступиться за оглашенного, сами осуждали юношу, не сомневаясь в его вине, и всецело высказывали солидарность с языческим судом.

Храня в душе надежду добиться открытого суда и более тщательного разбора дела, диакон решил обратиться за помощью к Садику - своему давнему приятелю, другу детства, с кем когда-то жил бок о бок в Ракотисе. Нынче его приятель высоко летал, став одним из богатейших и влиятельнейших адвокатов Александрии. Само собой, теперь, разбогатев, он жил не в лачуге египетского квартала, а в богатом брухионском особняке. Важно было то, что его весьма почитали и простые горожане. После того, как он спас от неминуемой казни одного несправедливо обвиненного рыбака, простой люд боготворил его.

- Только из любви к тебе, дорогой мой друг, я тотчас занялся бы этим делом и, без сомнения, сделал бы все возможное, чтобы вытащить мальчишку, – сказал в ответ Садики, угощая заглянувшего к нему приятеля самым дорогим и изысканным вином, какое нашлось в его доме. - Но поверь, я знаю, о чем говорю – это глухая стена, её не переломить ни лбом, ни тараном. Это суд молчания – под запретом даже его обсуждение.

- Но ведь ты столько раз вытаскивал прямо из лап палача истинных головорезов, и доказывал их невиновность, - припомнил Афанасий.

- Не единожды я спасал от засуживания невиновных, - с легким укором заметил в ответ адвокат, - ну, бывало, и помогал избежать наказания настоящим преступникам - в нашей адвокатской жизни всякое бывает, друг мой. Это мой хлеб. Однако твой ученик угодил в такие зыбучие пески, что любой, кто рискнет хоть слово вякнуть в его защиту рискует отправиться в преисподнюю следом за ним.

- Ты народный герой, после дела о задушенном младенце тебе простят что угодно, дабы избежать народного гнева.

Садики самодовольно усмехнулся той самой, профессиональной улыбкой успешного адвоката, предназначавшейся для очаровывания всех и вся, и уже вошедшей у него в привычку.

- Открою тебе по старой дружбе один секрет: то дело было специально состряпано под мой триумф и представляло собой ни что иное, как блестящий спектакль, - адвокат по-мальчишески беззаботно расхохотался. - А ведь мы неплохо все это провернули, согласись - гляди-ка, даже ты купился на этот трюк!

В ответ на его смех Афанасий лишь нахмурился. Он и впрямь оказался по другую сторону глухой стены. Отчаяние сковало его душу и ненависть к собственному бессилию. И решение во что бы то ни стало отказаться от должности преподавателя катехизического училища.

В не меньшем отчаянии находился в то же самое время почтенный Артемидор, глава коллегии врачей. Преступления в Александрии совершались не так чтоб очень часто, а уж такие тяжкие, двойные преступления, да ещё против власть предержащих и вовсе были делом невиданным. Другого такого преступника и такого шанса заполучить его для вивисекции могло больше никогда не выпасть на его веку. Но в который раз религия победила науку! Суд отклонил заявку почтенного Артемидора и отдал преступника жрецам Исиды для проведения гаданий и очистительного жертвоприношения. И смириться с этим горьким возмутительным фактом почтенному главе научной коллегии было ой-как непросто.

В назначенный день с самого утра на площадь начал собираться народ. Прямо напротив помоста, на котором обычно выступали безработные актеры и риторы, был сооружен амфитеатр для представителей власти. В его центре, под балдахином, были установлены кресла для префекта и его супруги. И помост, и амфитеатр окружало от толпящегося простого люда кольцо стражников. Те, кто успел прийти пораньше, занимали ступени храмов, особенно много народу облепило широкую лестницу храма Исиды, с которой лучшим образом можно было разглядеть все, что будет происходить на помосте. Те же, кто явился позже толкались в партере, стараясь подобраться как можно ближе к подиуму, чтобы хоть что-нибудь увидеть за шлемами стражников и затылками сограждан.

Как только все представители власти разместились на приготовленных для них местах, действие началось. Несколько босоногих и простоволосых прекрасноликих девушек вспорхнули на помост, чтобы осыпать его лепестками роз и опрыскать благовониями, подготовив таким образом помост к священному танцу главной жрицы.

Четыре жреца в белых льняных хитонах с систрами в руках разместились по углам площадки, дабы, почтительно преклонив колени и смиренно склонив головы, аккомпанировать священному танцу.

Жрица, доселе скрывавшаяся под помостом, появилась на подиуме во всем своей величие и красоте словно из воздуха. Густые длинные волосы её были свободно рассыпаны по плечам, на лбу сияла солнечными бликами серебряная круглая пластинка, означавшая высокий жреческий сан девушки. Запястья и лодыжки были украшены золотыми цепочками с золотыми-же маленькими подвесками в виде звезд, мелодично побрякивавшими в такт её движениям. Её одеяние из тончайшего виссона почти не скрывало прекрасных и гибких очертаний её тела, ниспадало с плеч, где крепилось алмазными застежками, было прихвачено серебряным поясом с изображениями луны и звезд на талии, и струилось вниз множеством складок, украшенное по подолу искусно вышитыми всеми цветами и плодами, и красиво обшитое бахромой. Жрица начала медленный и завораживающий, все убыстряющийся танец, то и дело грациозно взмахивая руками, в тонких пальцах сжимая длинные тонкие зеленые стебли с распустившимися розовыми бутонами - священные цветы богини.

Сабина с досадой следила за всеми движениями жрицы на подиуме, ведь с тех пор как та эффектно возникла на помосте, она перетянула на себя все внимание публики, которое до появления танцовщицы всецело принадлежало ей - первой красавице и первой матроне Александрии. Замысловатый танец жрицы ей был хорошо знаком, многие движения из него она позаимствовала и для своих танцев, которыми сама когда-то скрашивала городские торжества, религиозные праздники и увеселения знати. И танцевала, между прочим, она лучше, чем Домиция (как первая матрона Сабина обязана была поддерживать знакомство со всеми главными жрицами города и знала их поименно). К счастью, Аттал, так же как она сама, не разделял восторга толпы, равнодушно взирая на искусство жрицы.

Девушка, все ускоряя темп танца, напоследок закружилась в каком-то невообразимом вихре и вдруг рухнула на подиум, словно замертво. Как только это произошло, жрецы, аккомпанировавшие танцовщице, оставили систры и сами пустились в пляс. Их танец был воинственен и агрессивен – в своей буйной пляске они с самым свирепым видом и криками нападали друг на друга с кинжалами, пытаясь нанести как можно больше ран, забрызгивая подиум свежей кровью. Их танец сопровождался дружными хлопками зрителей, с вовлеченным азартом следившими за этим действом. Исполнив свой священный танец, они упали на колени, и, обратив лица в сторону храма, запели гимн великой богине, сразу подхваченный окружавшей подиум толпой.

После священных заклинательных танцев пришло время казни – казнью это было для преступника, для жрецов – торжественным ритуалом, а собравшийся люд предвкушал увлекательное зрелище гадания по внутренностям ещё живого человека, а также совершения искупительной жертвы перед храмом великой богини.

- Люстрация! Люстрация! – оголтело принялась скандировать толпа при появлении преступника, которого трижды провезли в колеснице вокруг всей площади прежде, чем он оказался на помосте.

Руки и голову преступника закрепили в колодки на специально приспособленном под такого рода дел деревянном каркасе. Главный жрец и его помощник, вооружившись своей страшной утварью готовы были приблизиться к своей жертве, которая лишь взирала на них с обезумевшими от ужаса глазами и глухо мычала сквозь перетянувшую ему рот повязку, как в то же мгновение они вдруг застыли на месте с разинутыми ртами, а толпа недоуменно и разочарованно выдохнула. Глаза преступника закрылись, а голова безжизненно склонилась на сторону, насколько позволяла сковывающая её колодка, из груди же торчал наконечник стрелы, убившей здоровое, способное выдержать немало часов пыток, сердце.

- Что?! Кто?! – заорал в ярости префект, подскочив со своего кресла, не веря своим глазам, принялся огладывать площадь в поисках злоумышленника.

Но не успел он ещё этого воскликнуть, как вторая стрела поразила одного из привилегированных зрителей. В амфитеатре поднялся такой шум и хаос, что Сабине показалось, будто построенная наспех деревянная конструкция вот-вот обрушится. В толпе началась паника.

- Вон он! Взять его! – продолжал реветь, словно раненый зверь Аттал, перекрывая гул обезумевшей от страха толпы, указывая на фигуру стрелка, замеченную им и остальными в верхней части храма.

Вняв его приказу, стражники ринулись в храм.

Виновник же суматохи спокойно взирал с верхнего портика храма на возникшую его стараниями сумятицу. Яхья сделал то, что должен был – избавил брата от страданий, глумления и позора, и убил, поразив ядовитой стрелой в лицо, врага.

Да пребудет его красавица-возлюбленная, одна из жриц Исиды, в мире и счастье во веки веков, ведь именно она помогла ему этой ночью проникнуть сюда и пронести запрещенное в городе оружие.

- Ослиной мочи вам в похлебку, а не кишки моего брата! – крикнул Яхья, с высоты довольно созерцая и ужас толпы, и ярость префекта, и бегущих к храму, чтобы схватить его, солдат.

Вся эта картина вызвала в нем приступ неудержимого хохота. Жаль, что нельзя было поразить всех этих проклятых кровожадных орков разом. Что ж, о такой достойной смерти может только мечтать любой воин. Не теряя времени, чтобы не оказаться схваченным живым, он поспешил спрыгнуть вниз.

По-немного толпа начала рассеиваться, толкотня и паника улеглась. Хетти был одним из немногих, кто не торопился скрыться с площади, предпочтя оставаться и наблюдать за тем, как несут с амфитеатра и кладут на носилки убитого стрелой Яхьи Кассия.

- Даже великая богиня бессильна против матерей-фурий, - степенно проговорил вдруг рядом с ним какой-то незнакомый старик и, в ответ на недоуменный взгляд юноши, похлопал его по плечу, а после побрел восвояси.

***

После стражи, ровно в полдень сдав пост сменщику, Галл шагал домой, не подозревая, что там его снова поджидают незваные гости: в то время, когда, пересекая людную площадь, он направлялся в сторону Ракотиса, его мать вместе с верной подругой, ожидая его возвращения со службы, заканчивали свои приготовления.

- Суп готов, - отчиталась Трифена, снимая с очага прихватом горячий чугунок.

- Ставь на стол, вот сюда, к пирогу, - сказала Биррена, подкладывая на одну из тарелок листья свежего латука.

- Этот рыбный пирог мы раньше только к празднику пекли.

- Да, здесь у нас все, что Валерий любит. А где кувшин с вином?

- Да вот же, - Трифена взяла с лавки стоявшую там небольшую, украшенную поверху орнаментом, глиняную энохою с вином и поставила на стол к остальной сервировке. А затем устало опустилась на лавку, набегавшись за готовкой еды и уборкой заросшего грязью дома.

- Хорошо, - довольно кивнула Биррена, озирая окончание всех трудов и приготовлений к встрече сына, - и долей масла в светильники! Он скоро придет! – окликнула она, до времени задумавшую отдохнуть, бывшую рабыню.

- Надо было нам и Лидию с собой позвать, - заметила Трифена.

- А зачем? - отозвалась Биррена. - Во-первых, нечего ей тут делать. Да и, знаешь ли, было бы грехом лишний раз уводить её из общины в город. На бедняжке лица нет, ходит будто через силу, не разговаривает ни с кем, смотрит не видя. Ей нужен покой, пусть придет в себя после похорон родителей.

- Да, жаль бедолажку, что и говорить. Ну ничего, ничего, время все вылечит.

- Это ты верно говоришь, Трифена, со временем горе притупится, да и забудется. Когда мои родители отошли в мир иной, я тоже сперва свету невзвидела. Но что поделать, все мы смертные. А вот как бы оградить нашу Лидию от всех этих жадных настырных домогательств – вот о чем нам теперь пристало беспокоиться.

- И то верно. Кому ж ещё вступиться за неё, как ни нам. Что ж это они прицепились к сироте, мало им досталось добра от её покойных родителей? Ведь все, что могли у неё отняли!

- Так, да не так, Трифена. Поместья отошли императору, лавки городу, а дом - это её наследство, его они получат только вместе с ней. Таков приказ префекта. Вот уж удружил сироте, теперь эти новоявленные женихи ей проходу не дают, а она их ни видеть не хочет, ни слышать. Когда на сердце тяжко, до женихов ли?

- А что же её сестра?

- Она и про неё слышать ничего не хочет. Не в ладах они.

- Если б ладно все в семье было, она б не сбежала из-под родительского крова в общину.

- Кто ж знает, на то воля Господа была.

- А что же Аммоний?

- Сперва уговаривал, потом грозил. Ох, моя бы воля и близко к общине этого ирода не подпускала.

- Без смеха не могу вспоминать, как ты прогнала его вон, так что вся община собралась на шум, и вид у него был словно у битого пса.

- Один раз прогнала с глаз, другой, только он ведь просто так от своего не отступится.

- Может, и Бог бы с ним - с этим домом, отдать ему, да и пусть подавится.

- Да уж видно придется забыть, хотя эти деньги нам бы очень не помешали. Но ты слишком хорошо думаешь об этом демоне, чтоб ему живым провалиться в преисподнюю. Ох, не отстанет он так просто от беззащитной девы.

Разговор умолк, так как в это самое время открылась дверь, впустив долгожданного хозяина дома.

Галл, зайдя с улицы внутрь, словно снова очутился в те давние времена, когда дом встречал его горящим очагом и ароматом свежего хлеба, чисто убранным, украшенным цветами, со вкусным обедом на столе.

- Сынок, вот и ты! – радостно встретила его мать.

- Вот так чудеса! – воскликнул в свою очередь юноша, оглядываясь кругом. - Матушка, нежданно-негаданно! Давненько же ты не захаживала сюда.

- И то верно, давно тебя не видела, чадо мое дорогое, повидать тебя вот пришла, да и в доме пора бы прибрать, - ласково заговорила в ответ женщина.

Вскоре, умывшись и переодевшись, Валерий с аппетитом принялся за еду.

- У меня для тебя весточка, - сказала Биррена, когда сын утолил голод, - от твоего товарища из легиона.

Валерий перестал жевать, с удивлением уставившись на мать.

- Один из наших общинников на днях подошел ко мне и говорит, мол, твоему сыну, Валерию Галлу, его боевой товарищ, он знает кто таков, велел кланяться и передать приглашение на поминание и панегирик своего безвременно почившего дядюшки. Я спросила, отчего ж он сам лично тебя не зовет, но он ответил, что служба не позволяет, мол, не досуг ему…

- Когда состоятся поминки? – нетерпеливо перебил её разглагольствования сын.

- А когда? – Биррена задумчиво посмотрела на сына, вспоминая давешний разговор. – Да! - вспомнила она, - он сказал - за день до календ. И ещё велел сказать, что очень обидится, если ты не придешь, что мол забудет тогда с тобой знаться.

- Угу, - насытившись, кивнул Галл, завершая обед чашкой доброго вина.

- Что ж, ты пойдешь на поминки?

- Непременно.

- Он человек-то хоть хороший был, почтенный горожанин?

- Очень почтенный, - с чувством проговорил Галл. - Благодарю за весть, матушка.

Зевнув, он вознамерился было отправиться спать.

- Сынок! – вдруг остановила его Биррена. – У меня к тебе просьба одна есть, кто знает, может найдется досуг у тебя и о моих делах постараться.

- Слушаю тебя со всем вниманием и почтением, матушка, - Галл возвратился к матери, чтобы выслушать её надобность, ради которой, очевидно, она и пришла.

- Да вот, видишь ли, как дело обстоит… Может быть ты помнишь Лидию? Ты ещё приходил в общину, чтобы поговорить с ней, а мы подумали, что ты хочешь её арестовать по приказу своего командира. Так вот, нынче беда с ней приключилась, родители скоропостижно умерли, оба в один день.

- В тот самый день, когда её арестовали по приказу префекта?

- Что?

- Умерли оба её родителя, в тот самый день, когда её арестовали?

- Никак не возьму в толк, к чему ты это клонишь, сынок?

- Просто слушаю и пытаюсь понять, как я-то могу пригодиться тебе в этом деле?

- Так ты, если хочешь что-то понять, сынок, то хотя бы дослушай, не перебивая свою мать... – строго заметила Биррена. - Говорю же, они умерли, оставив Лидию сиротой с богатым наследством. И вот теперь нет ей покою от назойливых женихов из городского совета, бывших приятелей её отца. Зачастили в общину к ней, спасу нет. Все хотят заполучить дом с сиротинкой. Особенно Аммоний Стагир распалился на этот счет – надоел уже всем в общине, то сам придет, то своих служанок пришлет, Лидия уже не знает куда деваться от них. Мы уж готовы и дом им отдать, лишь бы отстали от сироты. Защитить-то её некому.

- Хочешь, значит, чтоб я отвадил от вашей сиротки увальней из городского совета? – понятливо подытожил материнскую речь Валерий.

- Именно.

- Ладно, - не говоря больше ни слова, Галл засобирался на выход.

- Ты куда? – удивленно спросила мать, наблюдая как он снова облачается в амуницию.

- Как это куда? Ты же сама только что просила замолвить словечко за свою подопечную. Или уже передумала? Так я тогда спать пойду.

- Нет, конечно. Но я не ждала, чтоб ты отправился решать это дело прямо сейчас.

- А когда? Заседание в курии вот-вот закончится. Где я потом бегать за ними буду.

- Но ты ведь после вернешься домой? – спросила мать, опасаясь, как бы сын не учинил какой-нибудь скандал в курии и не пострадал из-за этого.

- Ну не на улице же мне отдыхать после службы, дорогая матушка, - кратко, исподлобья улыбнулся он матери. - Не беспокойся, - и вышел вон.

- Матушка, не иначе, твой сын твоя награда от Господа, - заметила Трифена.

- Воистину, - кивнула в ответ Биррена, благостно вздохнув.

Заседание совета действительно отсчитывало последний час работы. Тягостно тянулось время, члены совета мысленно пребывали уже в других, более веселых и приятных заведениях, но оставалось договориться о самом важном вопросе - когда состоится избрание нового главы совета, и кто возьмет на себя почетные, но, вместе с тем, весьма обременительные обязанности куриала вместо внезапно почившего Сабина. Так как наследников, которые по закону взяли бы на себя обязанности своего отца, у Сабина не осталось, куриалом должен был стать один из членов совета.

- Куда это ты направляешься, Галл? - остановил бывшего колесничего стражник с секирой.

- В городской совет, друг, меня звали, - невозмутимо отвечал Валерий.

- А на кой ты там сдался?

- Самому невдомек. Пропустишь, тогда оба узнаем. Может нового куриала тут задерживаешь.

Стражник недоверчиво усмехнулся, однако пропустил.

Валерий уверенно направился внутрь куриальной базилики.

- Ступай за ним, - кивнул старший напарник стражнику.

В это время один из членов совета, временно исполнявший роль ещё не назначенного главы, пытался привлечь к себе внимание, перекрикивая гул, не смолкнувший ещё после прений по предыдущему вопросу.

- Итак, почтенные, теперь остался ещё один нерешенный, но важный вопрос!

- И это вопрос о судьбе дочери почившего куриала, не так ли?! – сходу громко вмешался в прения появившийся на совете Галл. – Но вы зря беспокоитесь, почтенные, судьба Лидии, дочери Агапия Сабина, давно решена и уже не в вашей компетенции! – беспрепятственно возвещал он, пока члены совета, попритихнув, с недоуменным молчанием некоторое время взирали на это внезапное явление. Затем все заговорили.

- Ты ещё откуда тут взялся?!

- Здесь тебе не цирк!

- Ступай обратно на арену! – посыпались разом возмущенные возгласы почтенных советников.

- Галл, где ты забыл своих лошадей, без них ты далеко не ускачешь, - усмехнулся кто-то.

- Лошадей нет, но есть один осел, - подхватил Галл, - осла звать Аммоний Стагир!

- Что?! Ты спятил, негодяй?! – воскликнул почтенный Аммоний - немолодой, плотный, хотя и лысоватый, но с густой клочковатой бородой богатый горожанин, вскакивая с места.

- Эй, юноша, у тебя нет никакого права даже приходить сюда, а тем более оскорблять почтенных членов совета! - сказал председатель.

- Как, разве эту скотину не Аммонием величают, почтенный?

- Стража, гони его отсюда! – обратился председатель к застывшему в проеме выхода, молча глазевшему на происходящее стражнику.

- Я уже ухожу! – остановил Валерий взглядом, двинувшегося было к нему, стражника - тот и сам не слишком спешил выполнить приказ, предпочитая поразвлечься, наблюдая за инцидентом. – И вовсе не собираюсь вас задерживать своей персоной, почтенные. Но у меня есть для вас несколько слов, которые для вас услыхать гораздо важнее, нежели мне их вам высказать! – громко продолжал Галл, прохаживаясь вдоль рядов советников, обращаясь разом ко всем, но больше всего к почтенному Аммонию. – Всем, кто настолько смел, что посягает на чужое, я объявляю во всеуслышание, что Лидия, дочь умершего куриала - моя невеста, мы давно сговорились с ней. И я клянусь Юпитером Всемогущим, что не собираюсь терпеть чьих бы то ни было посягательств на мою женщину! Характер у меня скверный, работа нервная, а шутить я не люблю и не умею! Поэтому тот отчаянный смельчак, кто рискнет впредь сунуться в христианскую общину и будет надоедать моей невесте, вскорости узнает для чего у меня на поясе болтается вот эта штуковина, и почует собственной шкурой насколько остро она отточена! - для пущей острастки он выразительно щелкнул мечом в ножнах, и металл зловеще лязгнул в мертвой тишине.

- Он хочет незаконно захапать себе дом, – проворчал Аммоний.

- Ну суди о других по себе, почтенный, – отвечал Валерий. – Меня не интересует чужая недвижимость, но своей невесты я не отдам, так и знай! И если хочешь и дальше наслаждаться своей спокойной сытой жизнью, то и думать забудь об этой девушке! Это касается всех! - с самым свирепым и угрожающим видом, на какой был способен, заключил Галл и только после этого покинул совет.

Уже за своей спиной, Галл услыхал вослед себе свист и ругательства - таким образом, после его ухода, почтенные члены совета решили опротестовать его слова, но на этот шум он предпочел не обращать внимания - он видел их глаза, когда говорил с ними, и точно знал, что они не осмелятся ослушаться его.

Оставьте комментарий!


Комментарий будет опубликован после проверки

     

  

(обязательно)