Глава 11.

Комментарии: 0Александрия

Беседа затянулась за полночь. Предшествовавший ей торжественный ужин в честь памяти убитого полгода назад сына настроил Аттала на философский лад, и по окончании вечера, когда все приглашенные покинули дворец, ему захотелось много и с удовольствием говорить - не вести речи в дань официозу, не отдавать распоряжения слугам и чиновникам, не казнить или миловать, верша судьбы города, а запросто, негромко обсудить последние события, высказать личное, наболевшее в душе и созревшее в мыслях, в беседе с доверенным и преданным человеком. Он ценил эти редкие часы за чашей вина сам-друг и порой не отказывал себе в этом удовольствии. И разговор с Домицием был ему необходим сейчас как лекарство от хандры и сомнений. Оптимус с годами оставался все так же неприступен как для угрызений совести, так и для разрушающих душу страстей, ставшими в последние годы не редкими гостями для Аттала и, что гораздо хуже, руководителями его поступков. Он с горечью видел это предвестием грядущей и неизбежной старости. Что может быть ужаснее, чем угасающий разум в дряхлеющем теле? Только когда ты сам наблюдаешь это в самом себе. Может быть, пример стоиков, предпочитавших уходить из жизни с первыми признаками притупления ума – наилучший для подражания. Он мечтал остаться в памяти потомков могущественным правителем, отцом города, с высеченными словами благодарности и восхищения на его мраморном надгробном постаменте, а вовсе не взбалмошным старым, всем надоевшим, смешным чудаком.

А ведь каждый урок в карфагенской школе, в городе его детства и юности, начинался с вбивания в головы учеников таких простых и нужных истин – смиряй гнев, почитай родителей, не иди на поводу вожделений... Никогда в молодости он не позволял себе увлечься эмоциями и поступиться ради них своими интересами. Ныне же нечего прятаться от правды – надо признаться самому себе, что с годами он стал не в меру вспыльчив и чрезмерно чувствителен к человеческой мерзости, и некоторые его поступки, чего уж, были совершены под влиянием эмоций, а не рассудка, ну и как все недальновидные поступки, совершенные в ослеплении гневом, не замедлили одарить горькими плодами раскаяния.

К примеру, сейчас, когда пришло время собирать подушную подать, он весьма пожалел, что так сглупил, убив куриала. Как оказалось, этот выродок, позоривший весь человеческий род уже одним своим существованием, как никто соответствовал своей должности и оказался незаменим. О Юпитер Всемогущий, сжалься над старой никчемной ветошью! Есть множество способов отомстить мерзавцу, заставить его страдать, но при этом продолжать использовать с выгодой для себя его деловые качества. Ко всему, Сабин не оставил наследника, который по закону занял бы его место, а поставленный на его место другой богатый горожанин явно не справлялся, доставляя массу хлопот, приумножая недовольство народа, но не денарии.

Об этом и завязался спор у двух приятелей, оставшихся беседовать за полночь: мириться ли с оскорблением, если того требует долг, или все же честь, память достославных предков и пример для потомков превыше всякой выгоды.

- Что же поделать, мы не боги, а люди, и потому несовершенны, - разглагольствовал Домиций. - Я вовсе не пытаюсь, дражайший мой друг, оспаривать твое утверждение, что месть - дело святое, - разумеется, это основа основ. Но убить, когда того велит долг, или убить, невзирая на долг - согласись эти поступки так же далеки друг от друга, как небо и земля. Одно говорит о несгибаемой воле и силе, другое о потакании слабине, а ей только оставь малейшую лазейку в душе, все сожрет. Вот, к примеру, возьмем нашего почтенного Ганнона. Найдется ли в городе хоть один человек, который не подтвердит, что это гнуснейший из гнусов, кровопийца и мерзавец каких от веку не видела мать-земля. И что же – при всей своей пакостности уже много лет он отлично образом справляется со своими обязанностями главного казначея. Разве есть у тебя нарекания к нему за эти годы? Между тем как добрейшей души человек в два счета отправит побираться и тебя, и весь город. Так что, да живет и здравствует во веки веков достопочтенная гнида – наш главный казначей Арнобий Ганнон!

Мягкое покашливание, которым Давид, некоторое время присутствовавший при разговоре в виде пустого места, постарался все же привлечь к себе внимание собеседников, оборвало хохот, вызванный последней фразой толстяка Домиция. Не предполагавший свидетелей своих изысканных тирад, тот попытался повернуть голову, чтобы сразить уничижительным взглядом подкравшегося со спины этого интригана и наушника - дворцового распорядителя, который всегда бесил главного виночерпия своими премерзкими повадками; что, впрочем, ему не удалось по причине короткой и толстой шеи, потому он просто замолчал и принялся жадно поглощать закуски, коими был уставлен стоявший перед ним небольшой низкий столик.

- Время неурочное для дел, Давид, оставь нас, - недовольно отрезал префект. - Если этой ночью не зарезали кого-то из высших чиновников, или в городе не полыхает пожар, то все остальное может подождать до утра.

- Не зарезали, но повесили, сиятельный Аттал, - невозмутимо проговорил Давид. – Только пришло известие, что убит главный казначей.

Поразительное совпадение! Аттал перевел горящий самым черным подозрением взгляд на приятеля, только что певшего долгие лета убитому.

- Это всё проклятые христиане! Чтоб мне провалиться в преисподнюю, скоро они перережут нас всех! – завопил побледневший Домиций, забыв о еде и роняя чашу с фалерном, отчего вино оказалось выплеснутым на стол и на пол, а лицо главного виночерпия так перекосило от ужаса и ненависти, что хорошо знавший его Аттал отринул всякие подозрения – ясно, что для его приятеля это известие стало такой же неожиданностью, как для самого префекта.

- Думаю, ты ошибаешься, - бросил в ответ префект, оставляя свое ложе. – Вот что, друг Домиций, оставайся, располагайся и отдыхай здесь, как обычно. И дворец, и эта комната под неусыпной охраной, так что, поверь, здесь ты будешь в абсолютной безопасности от козней любого александрийского христианина. Мне же, похоже, не придется сомкнуть глаз в эту ночь. Где произошло убийство? – обратился он уже к распорядителю.

- В доме куриала.

- Как? Стагира?

- Нет, не нынешнего, а предыдущего. Казначей был найден повешенным в доме Агапия Сабина.

Известие о том, что Ганнон был убит именно в доме бывшего куриала явно расстроило префекта куда больше, чем сам факт убийства.

- Командира ночной стражи ко мне! – тотчас повелел Аттал распорядителю. Ещё одно неприятное и поразительное совпадение? Или это совсем не случайность? Впрочем, то, что убийство было совершено в пустующем доме было вполне объяснимо, и, пожалуй, даже не имело значения, чей это дом. Но боги мои, что заставило этого дурня Ганнона направиться в гости к покойному куриалу посреди ночи?! – Да, и принеси мне список всех посетителей казначейства за последние несколько дней! – тут же добавил он.

Очень скоро пред очами сиятельного Аттала предстал, блистающий молодостью и наградами, красавец-командир вигилов. Префект принял его в совещательном зале.

- Ну что там с главным казначеем? – осведомился префект с высоты своего престола.

- О сиятельный Аттал, его убили, - с болью в сердце, склонив повинную главу, хмуро вынужден был доложиться Валерий.

- После всех предпринятых тобой многочисленных и тщательных мероприятий по обеспечению безопасности в городе остается только предположить, что его убийца – ты сам.

Галл, вовсе не ожидавший сейчас от префекта шуток и не веря своим ушам, слегка переменившись в лице, с внимательным удивлением глянул в лицо наместника.

- Ну-ну, - успокаивающе бросил префект, решив, что юноша воспринял это полушутливое обвинение всерьез. – Итак, что и как? Я жду от тебя подробностей и объяснений, – он деловито кивнул, приготовившись слушать версию командира вигилов.

- Во вторую стражу мне доложили, что главный казначей - один из наиболее тщательно охраняемых нами чиновников, покинул свой особняк и в сопровождении единственного слуги - Архилаха, направился в город. Я тотчас распорядился отправить к нему наряд, но достопочтенный Ганнон со страшными ругательствами прогнал моих ребят от себя прочь, предпочитая передвигаться по ночной Александрии без охраны.

- Но ведь ты сделал все для того, чтобы по ночной Александрии можно было передвигаться без опаски даже с завязанными глазами? Разве нет?

- Это несомненно так, сиятельный Аттал, - Галл почтительно склонился, подтверждая это замечание наместника, который как бы и спросил, и одновременно лестно отметил этим вопросом все его старания, - в силу всех последних событий город тщательно охраняется, особенно Ракотис. Однако лишними предосторожности не бывают. К тому же, казначей был убит не на улице города, а в доме. Во исполнение моих распоряжений, вигилы сопроводили его чуть ли не до дверей, оставшись дожидаться на улице неподалеку. Кроме того, они обошли дом, проверив на предмет засады злоумышленников. И совершенно определенно можно утверждать, что в течение всего времени, пока Ганнон находился в доме, никто из посторонних с улицы не заходил в это жилище и не покидал его.

- Что за люди в отряде?

- Трое вольноотпущенников и бывший легионер. Переведен в вигилы несколько лет назад.

- По какой причине?

Затрудняясь с ответом, Галл промолчал, ожидая дальнейших вопросов. А ведь действительно, сколько лет он был знаком с Агафоном, но тот никогда не рассказывал, за что его так понизили.

Префект недовольно нахмурился, отметив про себя небрежность Галла в работе с документами.

- Ты толком не знаешь, с кем работаешь, и кто твои подчиненные, и это очень плохо. Исправься, или проблемы по службе будут лишь множиться.

Галл в очередной раз почтительно кивнул – на сей раз и в знак раскаяния в своем нерадении, и в знак подчинения приказу.

- А что говорит этот олух Архилах? Где он находился, почему не был рядом с хозяином?

- Достопочтенный Ганнон оставил его за дверью. Он во все время оставался единственным человеком, кто находился непосредственно возле дома.

- Не считая вигилов, - уточнил префект.

- Это так, сиятельный Аттал. Но они оставались на улице, не спускаясь во двор дома. И не могли видеть со своего места действия казначеевского слуги – оставался ли он около дверей все время или же покидал свой пост.

- Как думаешь, почему заказчик убийства хотел выставить тебя соучастником? – проницательно прищурился наместник, будто стараясь прочесть мысли Галла раньше, чем тот ответит ему.

- Причины могут быть самые разные: личная неприязнь или же политические интриги. Я больше склоняюсь к последнему, – холодно отвечал, лишь пожав плечами, Валерий.

- Почему ты так считаешь?

- Пока я не вступил в эту должность у меня не было врагов.

- Так ли?

- Так, сиятельный Аттал, - уверенно отчеканил Галл.

- Хорошо, оставим это. А что нам скажет твоя невеста о том, что в её доме был убит один из виднейших сановников?

- Лидия пока живет в общине, и этой ночью, как и во все остальные, находится там. Она не интересуется этим домом. Все мечтает отделаться от него.

- Вот как?

- Учитывая её горе, это вполне понятно, сиятельный Аттал.

- Это все женские капризы, со временем они улетучатся без следа, нет ничего недолговечнее. Скажи, вы всегда держите этот дом не запертым?

- Дом был заперт, сиятельный Аттал. Однако он никем не охраняется. Очевидно, что злоумышленники взломали замки прежде, чем заманить туда казначея.

- Ты видел следы взлома скоб или крючьев?

- Неет, - нерешительно и неохотно протянул Валерий, признавая очередной прокол в работе, - я не смотрел… но я уверен, что они там есть. Иначе как бы злоумышленники попали в дом?

По мере этого допроса префект становился все мрачнее. Он сидел, нервно сжав рукояти своего высокого кресла, и вперив в подчиненного тяжелый немигающий префекторский взгляд.

- А ты проверь, это важно! – отдал он очередной приказ и в голосе его послышалось раздражение. Насколько же далеко ещё этому недотепе до умного и исполнительного Кассия. - В какой части дома он был найден? Оружие преступления?

- Обычная пеньковая веревка. Его убили в хозяйственном помещении за кухней.

- Трудно представить, чтоб наш бравый Ганнон позволил закинуть себя в петлю так же легко, как закидывают ночной колпак на вешалку, не правда ли?

- Похоже, чтобы исполнить свой план, убийца незаметно для жертвы подкрался сзади и оглушил его, ударив тяжелым предметом по голове, - предположил Валерий.

- А что там находилось – какая утварь, мебель..?

- Горы грязных лохмотьев, какие-то старые вещи. Это что-то вроде кладовки для ненужного хлама.

Давид, появившийся в совещательной зале, подал Атталу свиток. Наместник тотчас развернул его и пробежал глазами.

- Сиятельный Аттал, - говорил тем временем Галл, воспользовавшись передышкой в допросе, - я считаю необходимым для согласования дальнейших действий встретиться и обсудить все происходящие в городе события с начальником тайной императорской службы. Я уже делал письменный запрос и пытался встретиться с ним лично, но ни то, ни другое ни к чему не привело. А тем временем, было бы больше толку для расследования, если бы все службы действовали сообща.

Прочтя документ, префект подошел к одному из больших бронзовых многоярусных подсвечников, благодаря которым в зале было светло почти как днем, зажег пляшущим пламенем свиток, и оставил его догорать на подставке.

- Феста нет в городе, - кратко отозвался он при этом на последнее замечание командира вигилов. – А что касается этого дела - бери в самый жесткий оборот слугу Ганнона – дави его до тех пор, пока эта шлюха не сознается кому и за сколько он продался, кто надоумил его загрызть руку, которая его кормила. Вероятно, что заказчик убийства - и твой злейший враг, раз он выбрал местом убийства тот дом, который практически принадлежит тебе.

Галл понятливо кивнул.

- Все будет исполнено, сиятельный Аттал!

- Как тебе известно, вскоре в наш город пребывает священная сестра императора - она не должна подвергнуться в Александрии ни малейшей опасности. И, вот кстати, - сменив вдруг тон на менее официальный, заговорил наместник, - на торжественном приеме в честь её прибытия ты должен явиться во дворец в сопровождении своей невесты. В единственном числе можешь даже не показываться мне на глаза. Ты понял?

- Благодарю за столь великую милость, сиятельный Аттал! Величайшая честь для меня! - благоговейно ответствовал Валерий, право не ожидавший такой благостыни после стольких своих оплошностей. «Что же ты там сжег?» - задавался он при этом мучительным вопросом, постановив себе обязательно выяснить это, - и для моей невесты, разумеется, - спохватившись, добавил он.

11.2 черновик

Ночное убийство не встревожило сон города. Александрия безмятежно спала до самого утра, пока крики рыбаков и торговцев, шум открываемых лавок, да звонкое пение утренних пташек в ветвях кипарисов не пробудили её. Явившаяся в розовом сиянии Аврора повелевала горожанам забыть о покое и предаться повседневным заботам и трудам, а тайным любовникам, облюбовавшим свое гнездышко в одном из роскошных особняков Неаполиса, вместе с солнечным светом принесла разлуку.

Этот особняк, окруженный обширным садом, расположенный между городской и соборной площадью, был всем известен и по праву считался одной из жемчужин города, привлекая к себе многочисленных гостей и славясь изысканными и шумными обедами. Ныне, ко всеобщей грусти, он пустовал. Хозяин дома отбыл к священному двору и его возвращения ожидали не ранее осени. Однако за домом присматривали – сестра знатного домовладельца, богатая вдова и одна из почтеннейших матрон Александрии, несмотря на занятость, не оставляла дом брата своим вниманием. К оставленным следить за домом стражнику и садовнику она направила в помощь и присмотр своего человека – старика-раба, которого привезла для этих целей из деревни, да и сама нередко навещала особняк, успевая жить на два дома. Брат должен был быть весьма благодарен такой внимательной и заботливой сестре.

Несмотря на явление зари, любовники не спешили исполнить её приказ, делая вид, что не замечают ни солнечного света, настойчиво пробивавшегося сквозь круглые оконца под потолком, ни шума пробуждающегося города. Им было мало полной страсти ночи, даже утомленные любовными утехами, они не спешили оставить друг друга, ослабить пылких объятий, а оставались нежиться в постели, переговариваясь и перемежая слова с поцелуями, прижавшись друг к другу обнаженными телами.

Простоволосая, с разметавшимися по подушкам и плечам густыми каштановыми локонами, обычно благочестиво убранными в сетку и спрятанными под вдовьим покрывалом, Аглая говорила приглушенно и скоро, глядя на возлюбленного ослепленными страстью блестящими зелеными глазами:

- Когда же я влюбилась в тебя?.. О, это было давно, когда я впервые увидела тебя в театре. Ты в тот день представлял Медею. Как же я возненавидела эту злодейку, не щадившую никого ради собственных желаний! Но и жалела её тоже, несчастную жертву всепоглощающей страсти. Я до сих пор благодарна тебе за эти сильные чувства, которые никогда не испытывала в жизни. А ведь ты был тогда ещё так юн, почти ребенок! Но, увы, возлюбленный мой, тогда я не смела вознаградить тебя. Мой покойный муж был так ревнив, что я боялась проявить свою благосклонность, боялась даже просто улыбнуться тебе, чтобы не вызвать его подозрений и не натравить невольно на тебя его могущественную ненависть.

Её возлюбленный слушал её, то с нежной преданностью глядя в глаза, то лаская её волосы и грудь.

- Ну да, было дело, но я давно уже не играю женские роли, - отвечал он, когда она смолкла, и как бы в доказательство мужественности, хотя вся прошедшая ночь могла смело засвидетельствовать неоспоримую силу его достоинства, юноша покрепче приобнял её и поцеловал. – Да и кроме того, не приписывай мне чужих заслуг, все дело в том, что Еврипид великий трагик, а я всего лишь актер, безвестный исполнитель его великих замыслов, - юноша вздохнул, выдавая легкую грусть. - То было время триумфа нашего театра, но с тех пор как его перекупил Мануций, театр уже не тот.

Неизвестно по какой причине, но разговоры о театре были её любимой темой во время их свиданий, непосредственно после любовных утех и перед расставанием. В эти моменты, когда он смотрел на неё так, как ей нравится – в театре это называлось взглядом Дафниса, - обнимал её так как ей нравится – не слишком нежно, но и не грубо, и говорил то, что она хотела слышать, у неё не было ни одного повода заподозрить, насколько эти разговоры тяжелы для него. Сама того не ведая, она все время растравливала его душевную рану, не позволяя ей затянуться и перестать болеть.

Театр был большей частью его жизнью и, притом, счастливейшей – но это прояснилось для него лишь теперь, в период бедствий. А в то время, когда он, сирота из Ракотиса, явился к Азинию в поисках заработков, все это - просцений, ставший для него вторым домом, так много часов он проводил на нем, и роли, которые он играл, – все это было тяжелой обыденностью, из которой он мечтал вырваться. Он вкалывал за медяки, сперва рядясь в женщин, а, став старше, изображал хитрых и уродливых рабов в старинных ателланах, героев и тиранов у греческих классиков. После спектакля, когда стихали аплодисменты и пустели ярусы зрительских рядов, они, актеры, наскоро стащив с себя парики, маски и сменив яркие героические костюмы на свои латаные грязные туники, подменяли собой работяг, на которых экономил Азиний. Но ни экономия на помощниках, ни дорогие билеты не спасли старого хозяина от разорения и театр оказался в руках мошенника Мануция, который нередко и вовсе оставлял актеров без средств к существованию, несмотря на угрозы пожаловаться на него главе городского совета. В ответ он презрительно хохотал и грозился выгнать с позором. Все эти невзгоды Саратий сносил, живя тайной мечтой о богатом поклоннике, каком-нибудь александрийском Меценате, который взял бы его под патронаж. Или богатая поклонница - ему было абсолютно все равно, он или она, лишь бы заиметь постоянный кров над головой и верный и не слишком тягостный кусок хлеба. Тогда он перестанет быть зависимым от самодурств Мануция. Но мечты не сбылись, вместо этого он был отправлен на военную службу. Прослужив год в вигилах, вслед за приятелем, перевелся в легион и попал на войну, откуда еле унес ноги.

И вот теперь у него появилась добрая покровительница, красивая и богатая, а он жалел, что не сгинул на войне.

Аглая облачилась в широкую длинную столу и накинула поверх головы покрывало. Однако она все медлила уходить, задумчиво и грустно глядя на покидаемого возлюбленного.

- Почему при расставании с тобой у меня всегда такое чувство, что наше свидание было последним? - с тревогой произнесла она.

- Потому что Архит того и гляди прикончит меня со злости, - усмехнулся Саратий.

- Ты шутишь? – с укоризной удивилась она. - А я ведь серьезно. Когда я покидаю тебя, меня охватывает какая-то непонятная тоска. Я так сильно беспокоюсь за тебя, милый моему сердцу юноша!

Она вернулась к нему и крепко обняла, прижавшись головой к его груди.

- А что тогда говорить обо мне, милая, возлюбленная моя Аглая, - в тон ей подхватил Саратий, - жизнь моя подвергается смертельной опасности, я каждый день боюсь, что того и гляди, люди светлейшего пронюхают где я прячусь. Вот если бы ты помогла мне покинуть город… - робко начал было он.

- Ах что ты! Не хочу и слышать об этом, - отрезала матрона, гневно поджав губки, и отстраняясь от него, - куда ты отправишься? Зачем? Да ты сгинешь в пустыне, только и всего! А что если люди светлейшего нападут на твой след? Меня бьет дрожь ужаса, когда я только представляю, что ты попал в лапы этого чудовища!

Но увидев его опечаленный вид тут же сменила гнев на милость.

- Послушай меня, возлюбленный мой, сейчас вся Александрия бурлит, готовясь к приезду сестрицы императора. Подожди ещё немного, когда вся эта кутерьма уляжется, мы обязательно что-нибудь придумаем, Христом-богом клянусь! – чтоб он точно поверил ей, она быстро перекрестилась.

Поцеловав на прощанье опечаленного расставанием юношу, она легким движением стукнула в дверь и услышала ответный стук служанки – знак, что все благополучно и безопасно.

- Знаешь, - слегка усмехнувшись молвила она вдруг, - а все же никогда в жизни не могла бы себе представить, что буду испытывать что-то вроде благодарности к Планку.

Устало зевнув, утомленная бессонной ночью, матрона скрылась за дверью.

Саратий же, проводив её взглядом, тоже принялся нехотя одеваться. Подпоясал хитон, облачился в старенькую засаленную хламиду, нацепил накладную бороду, что когда-то стащил из театра после роли старика Феопропида – это было успешное представление, и он тогда же сохранил себе это как трофей, - нацепил феопропридовскую же накидку с косматыми бровями, перехватив её на голове повязкой. Весь этот реквизит он прятал до поры в тайнике – хорошая вещь всегда сгодится. Наконец, прихватив костыль, который торжественно именовал посохом, скособочившись и прихрамывая вышел из каморки, чтобы до позднего вечера исполнять свои обязанности домоправителя.

Первым делом он направился в садовую лачужку рядом с домом. Садовник, раскинувшись на полу, ещё почивал в гостях у Морфея после обильных и, по своему обычаю, невоздержанных возлияний доброго вина в честь бога сновидений. Перевернутая амфора и пустая чашка валялись тут же.

Недовольно покачав и без того дрожащей головой, старик-домоправитель бесцеремонно пнул его несколько раз, пытаясь добудиться:

- Эй, слышишь ты, бестолочь, разорение хозяйское! А ну просыпайся, висельник, бесполезное отребье! Тебе бы день-деньской только дрыхнуть, словно старому псу. Не хочешь ли, чтоб сама госпожа пришла пробуждать твое светлейшество?! – хрипло орал он, пиная ногой в бок несчастно Архита, пока тот не проснулся.

- Проклятый демон, чтоб ты сдох, старый хрыч! – заорал тот, подскакивая, - свалился же на мою голову!

Оставьте комментарий!


Комментарий будет опубликован после проверки

     

  

(обязательно)