"...в каждом спектакле каждый из актеров должен вызывать у зрителя полную иллюзию. И играть так, чтобы зритель забыл, что перед ним сцена..."(с)

"Театральный роман"

Один из отцов-основателей МХАТа, актер В.В. Лужский запишет в дневник: "Вечером на премьере "Турбиных" все спокойно... Полный сбор в театре. Успех очень большой..."

Успех был грандиозный, спектакль четко попал в нерв эпохи, в эмоциональное состояние общества. "Вся интеллигенция Москвы говорит о "Днях Турбиных" и о Булгакове. От интеллигенции злоба дня перекинулась к обывателям и даже рабочим. Достать билет во МХАТ на "Дни Турбиных" стало очень трудно. Говорят, что более сильно пошли рабочие, т.к. профсоюзные льготные билеты." А один из самых внимательных зрителей и поклонников спектакля - И.В. Сталин, посетил постановку не менее 15 раз.

Около Художественного театра выстраивались целые стены барышников, предлагавших билеты по тройной цене. На Столешниковом, у витрины фотографа, весь день не расходилась толпа, рассматривающая снимки постановки.

Далее...

"Дорогой Сергей Леонтьевич!

Немедленно в Театр! Завтра начинаю репетировать"Черный снег" в 12 часов дня.

Ваш Ф. Стриж"

...

-Как же это могло случиться?

- Этого даже я не пойму, никто не поймет и даже никогда не узнает. Думаю, что это сделали Панин со Стрижом. Но как они это сделали - неизвестно, ибо это выше человечески сил. Короче: это чудо."(с)

"Театральный роман"

Причастный к "чуду" Илья Судаков 26 января сообщает Булгакову не без оттенка затаенного ликования, которое прорывается в подчеркнутых им фразах:

"Дорогой Михаил Афанасьевич!

В связи с сегодняшним постановлением соединенного заседания обоих органов Театра о немедленном начале репетиций над "Белой гвардией" прошу Вас завтра в 12ч. прибыть в Театр. Послезавтра начало репетиций бурным темпом."

Пьеса репетировалась без перерывов вплоть до 25 июня (то есть до конца сезона). Судаков вел работу стремительно и талантливо. Марк Прудкин позже рассказывал: "Мы были куражированы самой возможностью, которую нам дали "старики". Репетировали беспрерывно, без отдыха, в особой, не повторившейся больше никогда атмосфере дружбы, взаимности, любви, помощи друг другу."

Далее...

"Роль была смешная, и сам Патрикеев играл необыкновенно смешно и с каждым днем все лучше. Он был настолько хорош, что мне начало казаться, будто это не Патрикеев, а именно тот самый чиновник, которого я выдумал...

- Ну-с, приступим, - сказал Иван Васильевич, живо сверкая глазами сквозь лорнетные стекла, - так... это никуда не годится."

(с) "Театральный роман"

Лариосик - Михаил Яншин вел комическую стихию "Дней Турбиных". Заняв все пространство у двери баулами и корзинами, в длинной шубе и башлыке поверх фуражки, с растерянной, обезоруживающей и покоряющей улыбкой, Лариосик приносил в дом собрание сочинений Чехова и "старое русско-интеллигентское мировоззрение", не поколебленное ужасами гражданской войны. В спектакле, по мере его жизни на мхатовской сцене, Лариосику были подарены несколько концертных выходов, разрезавших настроение картины, опрокидывающих однотонно-торжественный и мрачный настрой людей, идущих на верную гибель. Именно Лариосик вступал в гимн "Боже, царя храни" с лирическим соло "сильный, державный". Именно он "случайно" выходил на реплику Шервинского "портьера раздвинулась, и вышел наш государь". После отчаянного тоста Алексея о встрече с большевиками ("Или мы их закопаем, или, вернее, они нас. Пью за встречу, господа!") Лариосик - Яншин садился к роялю и сопровождал мрачный прогноз пародийным музыкальным комментарием: "Жажда встречи, клятвы, речи, все на свете трын-трава".

Далее...

Душа дома - Лена ясная.

Вера Соколова

Первая исполнительница главной женской роли "Дней Турбиных" - Вера Соколова, москвичка, ученица Н. Массалитинова и Н. Подгорного. До 1924 года актриса Второй студии, с 1924 года - актриса МХАТа. Её первой ролью во МХАТе стала роль Молока в постановке "Синяя птица". (К слову, в фильме 1976 года эту роль исполнила Маргарита Терехова).

Она оставалась непревзойденной исполнительницей роли Елены, отличавшейся у неё особым изяществом, тонкостью сценического рисунка и необыкновенным женским обаянием. М.А. Булгаков ставил её едва ли не на первое место среди любимых им "турбинцев".

Если Николай Хмелев вел трагическую тему "Дней Турбиных", то Вера Соколова вела лирическую тему спектакля. Дух дома, тепло дома, вера дома соединялись в этой некрасивой, неотразимой русской офицерской жене, в том вольном покое, который исходил от неё, как ласкающие лучи. Согреть обмороженного в окопах, накормить, напоить чаем, отправить спасть - и все легко, с юмором, привычно, без всякого надрыва. Душа семьи, "Лена ясная" сохраняла порядок, заведенный предками: там, за кремовыми шторами, метель, пурга, выстрелы, а здесь уют, и цветы на рояле, и стол сервирован так, будто ничего не изменилось, будто сейчас не последняя ночь перед боем. Изящная, тонкая, влекущая Елена - Соколова всех объединяла, всему придавала смысл.

Далее...

Марк Прудкин рассказывал "...после читки "Белой гвардии" мы с Колей Хмелевым подошли к Булгакову и сказали, что мечтаем сыграть в его пьесе. На что Булгаков нервно ответил:"Сие от меня не зависит".

Ситуация из "Театрального романа" с проблемой распределения ролей имела место и в реальности - Станиславский обязан был думать не только о молодежи, но и "стариках", которые прожили с ним жизнь в театре. Однако из постановки пришлось убрать даже великого Качалова, который предполагался на роль гетмана, ибо, придя на одну репитицию, "старик" понял, что этот спектакль не для него. Спектакль был отдан молодежи. Это был их шанс, их судьба, их звездный час.

Николай Хмелев

Нижегородец из семьи рабочего, занимаясь во Второй стадии МХАТа, он одновременно учился на историко-филологическом факультете Московского университета. Был принят в труппу в 1924 году.

Актеру было 25 лет, на пять лет меньше, чем его персонажу. Эта работа не только открыла масштаб хмелевского дарования, но и человечески пересоздала его. В мучительных поисках "зерна" турбинского характера, он однажды пришел на репетицию и все заметили в нем поразительную перемену, начиная с костюма, и в каждом движении, и в том, как он здоровался, как говорил и слушал, как держался, поворачивался. Это стало поводом для насмешек, но Хмелев мужественно держался своей новой манеры. Он сохранил её потом и в жизни, а прежний суетливый, несколько надоедливый, угловатый "вахлачок" Хмелев совершенно исчез. Эта сосредоточенность и полнейшая погруженность в мысли образа дала ту одухотворенность и обаяние, благодаря которым он так западал в душу зрителей.

Далее...

Посвящается столетию легендарного спектакля.

"...под воркотню грома Ксаверий Борисович сказал зловеще:

- Я прочитал ваш роман.

Я вздрогнул."

(с) "Театральный роман"

В 20е годы положение МХАТа было настолько критическое, что сам Станиславский готов был похоронить свое детище. "Надо привыкнуть к мысли, что Художественного театра больше нет" - сообщал он Немировичу из гастрольной поездки в Нью-Йорк. - Все эти годы я льстил себя надеждой и спасал трухлявые остатки... Ни у кого никакой мысли, идеи, большой цели - нет. А без этого не может существовать идейное дело." Поездка была довольно успешной, но именно из гастрольного далёка режиссер отчетливо увидел насколько репертуар устарел и запылился, отстал от современности. После всех перенесённых страной потрясений публике, а значит и театру, как воздух, требовалось новое, актуальное, живое слово.

Студии разбегались от Станиславского в самостоятельные поиски. Первая, на которую режиссер возлагал самые большие надежды, летом 1924 года приобретает статус самостоятельного театра под названием МХАТ 2-й, под руководством Михаила Чехова, и утверждает свою творческую независимость, решительно сепарируясь от родителя. В Третьей студии, на Арбате, Е. Вахтангов прямо заявляет, что единственное, что может сделать сегодня Станиславский для русского искусства - это уйти из Художественного. Верность дому и отцу сохраняет только Вторая студия, она же нелюбимая дочь. "Они милы, что-то в них есть хорошее, но, но и ещё но...". К слову, осенью 1924 года в труппу вошли молодые актеры: Н.Хмелев, В. Соколова, М.Яншин, М.Прудкин, А. Тарасова, А. Зуева, режиссер И.Судаков (практически весь будущий состав Турбиных).

Далее...

Сентябрь 1993 года. После уничтожения СССР прошло почти два года, из окон домов доносился Плачь Тани Булановой, а по улицам тут и там, словно грибы после дождя, вырастали ларьки.

Я перешла в 11 класс и неопределенность моей будущей послешкольной судьбы меня все больше напрягала. Надо было что-то решать, куда-то идти... Я рассеянно листала Справочник абитуриента и вдруг зацепилась глазами за удивительную строчку: Литературный институт... Что ? Писатели? А так можно? Дело в том, что именно в этом году у меня как раз завелась некая тетрадочка с записями о приключениях сиротки по имени Изабелла, на манер бенцоновской Марианны, начинавшимися словами "Изабелла вошла в прачечную...". Творила я в основном на уроках, когда становилось особенно скучно.

В общем, как-то после школы я и моя верная подруга Танька отправились по адресу из справочника. Бог знает почему, но мы довольно долго блуждали в "бермудском треугольнике" между Пушкинской, Тверской и Чеховской, видимо мой Ангел-хранитель всеми силами пытался защитить меня от нестабильной богемной судьбы. Прохожие в ответ на наш вопрос про Литературный институт так удивленно таращились и пожимали плечами, будто мы спрашивали как пройти к Саграда Фамилия. Но все же у Ангела нашлись дела поважнее, и мы отыскали небольшой двухэтажный дом на бульваре, "в глубине чахлого сада" - кстати, к тому времени я уже прочла "Мастера и Маргариту", потому что эта книга была в летнем списке литературы. Но мне и в голову не приходило, что передо мной именно булгаковское Грибоедово - во-первых, здесь не было ресторана, и потом, в финале книги Грибоедово сгорело...

Мы открыли тяжелую дверь, перед нами оказалась лестница с покатыми от времени ступенями и внушительными дубовыми перилами. Здесь все как будто дышало историей, мы словно попали в прошлый век.

Что дальше? Здание казалось безлюдным, наконец раздались шаги.

- А где здесь подготовительные курсы? - обратилась я к появившейся в вестибюле девушке.

Она посмотрела на меня задумчиво и слегка рассеянно, но по крайней мере она не таращилась в недоумении, а это вселяло надежду.

- Вы знаете... поднимитесь туда, старожилы должны знать... - махнула она рукой вверх по лестнице.

Мы благоговейно поднялись по покатым ступеням.

- Аньк, это, наверное, здесь, - решительно кивнула Танька после изучения нами дверных табличек.

Мы вошли в одну из дверей. В комнате за столом сидела респектабельная и одновременно очень располагающая к себе, уютная дама в шали.

- Да, у нас есть Лицей. Вам надо написать заявление. - и она подала мне форму.

Словно во сне, я быстро настрочила заявление по форме.

Мы вышли из института. Как всегда в такие моменты, когда происходит что-то очень важное в жизни, я чувствовала волнение, но пока мало что понимала. Это действительно происходит со мной? Вот так, легко и просто?

На следующий день вечером я приехала на занятия в лицей пораньше, чтоб оценить обстановку и немного освоиться. Это место вообще не было похоже на вуз в моем представлении, все было слишком домашним, уютным. Узкий коридор с развешенными на стенах портретами классиков, заканчивалось большим окном с широким подоконником, на котором я и пристроилась с книжкой.

Вскоре начали собираться лицеисты.

- Привет? - чуть кокетливо произнесла, приблизившись, полноватая шатенка с очень умными, выразительными глазами. - Ты к нам? А как тебя зовут?

- А что это ты читаешь? - тут же поинтересовалась подтянувшаяся за шатенкой хрупкая маленькая блондинка, бесцеремонно повернув книгу обложкой.

Они показались мне настолько родными, будто мы уже просидели бок о бок 6 лет на занятиях, а не только что познакомились.

Кстати, чуть позже Сергей Анатольевич настоятельно посоветовал мне выбросить мою тетрадочку с приключениями сиротки Изабеллы.